Статьи

Обсессия и перенос

Обсессия и перенос


Вопрос, который ставит обсессивный субъект: «жив я или мертв». Данный вопрос основан на его отношении к желанию, с которым у него складываются весьма сложные отношения. Пробудить обсессивного, подвести его к своему желанию крайне затруднительно, что оказывает большое влияние на работу с таким субъектом в кабинете.


I


В чем же трудность работы с обсессивным? Если мы обратимся к Фрейду, к случаю человека с крысами, то мы увидим, как аналитик показывает нам тщетность интерпретаций, которые он дает в начале работы. Интерпретации и вмешательства Фреда не имеют никаких последствий, что он сам и отмечает. Это настоящая крепость.

Лакан назовёт это фортификациями Вобана, защитными укреплениями обсессивного. Такой субъект зачастую предлагает нашему взору сильную личность, сильное Я, настолько, что это порой затрудняет различие с паранойей на уровне феноменов. Когда у тебя есть личность, когда ты сам по себе крепость Вобана, ты обязательно оказываешься на сцене мира, ты чувствуешь себя преследуемым и нуждаешься в защите.

Итак, обсессивный зачастую находит себе опору именно в своем Я, а его симптом плотно сращен с ним, он стал характером обсессивного, который порой невыносим окружающим, но сам субъект удовлетворен. И часто мы действительно видим такого субъекта, который приходит жаловаться на Другого, с которым жизнь не сахар.

Здесь вспоминается комментарий Ж.-А. Миллера из семинара в Барселоне, о сравнении симптома истерички и обсессивного: «у истерического субъекта есть «честный симптом» и он «честно» от него страдает. Он приходит к аналитику с парализованной, не действующей рукой – недугом, сильно затрудняющим ему жизнь. Симптом «честный», потому что он причиняет страдание. Тогда как обсессивный приходит весь скрюченный и заявляет, что он, мол, «на свете всех милее». Все по Фрейду, он не чувствует страдания от своего симптома, он сжился с ним, врастил его в свою личность, настолько хорошо, что тот стал для него источником удовольствия. Обсессивные симптомы доставляют удовольствие, в чем отчаянность ситуации, симптом в глазах такого субъекта самое достойное в нем».

Вскрыть эту крепость почти невозможно, пока не случится кризис, пока не появится трещина в стене. До тех пор, обсессивный может прожить большую часть своей жизни, не имея ни малейшей представления, что он может жить иначе, что может реализовать какие-то свои желания и фантазии, может любить здесь ту, которую любит тайно, время от времени уезжать в отпуск, работать чуть меньше, быть менее педантичным с другими и менее строгим с самим собой.
Лишь, когда такой субъект почувствует, что навязываемая ему мысль чужда его я, что его агрессивные проявления не соответствуют его идеалам, церемонии и ритуалы, которые он вынужден выполнять, не являются необходимостью, когда он поймет, что его чувство вины совершенно бессмысленно, когда какой-то из этих элементов оторвется от так называемой его «личности», чтобы стать ему чуждым, он станет для него симптомом. Тогда, эти элементы станут чем-то навязанным ему, ему не принадлежащим. Так, Лакан квалифицирует развязывание (симптома) в момент, когда человек с крысами слышит про пытку крысами. Это то, что приводит его к аналитику.

Но даже тогда, когда симптом наконец-то оторван, работа не становится проще. Все дело в отношении обсессивного субъекта к желанию, желанию Другого.


II


У обсессивного особая стратегия отношений с Другим, с желанием и требованием. Здесь стоит обратиться к последней части V семинара Лакана, главе «Диалектика желания и требования в клинической практике и лечении неврозов». Эта часть семинара подробно прокомментирована Ж.-А. Миллером в конце статьи «…о новом!», которая является введением ко всему этому семинару.

Лакан конструирует в этом семинаре то, что он называет своим «графом желания». Максимально коротко представлю логику, о которой идет речь.

Первый этаж графа – этаж требования. Мы помним, что там речь идет о потребности, которая становится требованием в момент пересечения с означающим, языком, Другим. Мать здесь репрезентирует Другого, именно ей новорожденный адресует свои потребности, свое требование. В этот момент, крик новорожденного входит в механизм языка Другого, чтобы стать значением в эффекте последействия. Вот встреча между потребностью и означающим. Идея заключается в том, что существует возможное соответствие между организмом и Другим, как Другим языка. Когда потребность облекается в слово, производится требование. Это требование является требованием объекта в его конкретности, объекта способного утолить потребность.

На втором этаже графа, находится все то, что отсылает по ту сторону требования утоления потребности. У человека любое требование, даже наиболее конкретного объекта, это также требование любви. Есть удовлетворение, связанное с самим фактом того, что вам что-то дается, что бы это ни было. Именно сам факт дара доставляет удовлетворение.

Отношения между этажами. Объект требования на 1м этаже – конкретен, на втором этаже абстрактен. 1й этаж – знание, 2й – бессознательное, желание, дыра в знании, Х. Такой переход от конкретного к абстрактному, или от знания к бессознательному гарантирован вмешательством отца (операция метафоризации желания матери) и гарантирует промежуточную зону где находится желание. Это желание создает нехватку в абсолютном соответствии между потребностью и означающим на первом этаже.

Что мы имеет на практике? Нехватка, которая вводится в требование, является манифестацией того, что не все можно сказать, что не хватает означающих, чтобы означить все потребности. Есть означающее, которого не хватает в Другом, то, что записывается через лакановскую матему S(A/): означающее нехватки в Другом.

Итак, несоответствие между означающим и потребностью или несоответствие между означающим и наслаждением, не устраивает обсессивного субъекта, ибо его мечта как раз и состоит в том, чтобы мочь совместить эти два несовместимых элемента, устранить все наслаждение через означающее. Его мечта жить на 1м этаже, его стратегия, свести все к 1му этажу, он делает все, чтобы погасить, а то и уничтожить это желание в Другом, которое обеспечивает доступ на второй этаж. Впрочем, это у него разумеется не получается, ибо тогда бы он не был бы невротическим субъектом.

Пока он один, жизнь может быть простой, но как только появляется другой, тут же встает вопрос отношений с Другим, тут все усложняется. Все в структуре обсессивного зависит от его отношения с требованием ($<>D).

Ж.-А. Миллер даже резюмирует: требование – это объект обсессивного. Желание истерика, это желание желания, он поддерживает загадку желания, Х желания. Желание обсессивного, это желание объекта, что отмечает его отношение с другим ($<>a) оттенком садизма. Например, это ведет в отношениях с партнером к умерщвлению желания другого. Субъект стремится символизировать их желание (пусть они наконец скажут ему, чего хотят) или унизить их (она хочет платье Prada: есть такое же в H&M, гораздо дешевле!). Другой сводится к требованию. Разрушение желания обсессивным происходит путем требования. Требование является оружием против желания, ибо оно уничтожает желание.

Здесь стоит уточнить один момент. Борьба обсессивного направлена против желания Другого, поскольку это символический Другой, место означающего, включающее в себя желание. Но в примерах, мы видим любовного партнера, соперник и т.д., это маленький другой, подобный. Действительно, обсессивный атакует желание большого Другого, но он сводит это желание Другого до маленького другого, которого он находит на своем пути и с кем он поддерживает зеркальные отношения, с агрессивным элементом всегда присутствующем в отношениях а-а’. Такая операция, сведение большого Другого до маленького другого является специальностью обсессивного. Она эквивалентна операции сведения желания к требованию, и также умерщвлению желания. Это та же операция, которая работает, когда мы хотим свести отношения психоаналитического дуэта к отношениям дуэта психотерапевтического, что в духе нашего времени.

Данная особенность обсессивного субъекта сказывается и в переносе, работе в кабинете. Такой субъект ведет настоящую войну против желания Другого, и аналитик иногда может это почувствовать.

В пятом семинаре, когда Лакан разбирает вопрос переноса, он говорит об опасности сведения к внушению. Лакан располагает на верхней линии (графа) перенос, как любовь, артикулированную в желании знать, тогда как нижнюю линию он связывает с внушением, как тем, что артикулировано в требовании. Если вы интерпретируете перенос, вы схлопываете два этажа, вы устраняете желание, и тогда, вы занимаетесь внушением, вы глаголете истину, занимая место большого А (Другого).

Так вот, обсессивный сам будет стремится свести все к внушению, устраняя таким образом вопрос желания. Он приходит на сессию, мы даем ему слово, а он говорит нам: «Не могли бы вы дать мне небольшой совет?». Он требует от аналитика требования, сводит предоставленный ему случай взять речь к требованию внушения.


III


Теперь, указав на трудности в работе с обсессивным и на логику, которую реализует такой субъект, обратимся к тому, что же может сделать аналитик.

Какую стратегию использует Фрейд в работе с обсессивным? В случае человека с крысами Фрейд указывает, что свойство обсессивного невроза заключается в том, что вытесненное вновь становится доступным не в воспоминании, а через возвращение, возрождение вытесненного материала внутри самой переносной связи (само воспоминание было «лишено» своего аффективного заряда). Идея Фрейда заключается в том, что только перенос позволит аффекту вновь проявиться.

В анализе человека с крысами Фрейд постоянно задает ему вопросы. Он вовлекает субъекта в то, что тот говорит. Каждую сессию он спрашивает: «как вы собираетесь продолжить»? Особенность данного субъекта в том, что он изъясняется в «исключительно неясной манере», описывая свои страдания и жалобы. Наконец, во время четвертой сессии, в ответ на прежний вопрос, субъект отвечает: «Я принял решение сообщить вам нечто, что я рассматриваю как очень важное, и что беспокоит меня с самого начала». Фрейд, таким образом, добился от субъекта, который представлял свое дело весьма равнодушно, заявления «я принял решение». Здесь можно говорить о появлении «субъекта предположительно знающего». Для субъекта перенос разворачивается в тот момент, когда он пересказывает эпизод о пытке крысами и особую роль жестокого капитана (который и поведал о ней нашему герою). Фрейд, чтобы успокоить его, говорит: «я не жестокий»; и субъект отвечает, называя его «мой капитан»!

С Дорой Фрейд интерпретирует, ставит под вопрос ее позицию жертвы обстоятельств, вопрошает и наконец добивается признания от последней ее субъективной роли в сложившейся картине. В случае с крысой (Эрнстом Лансером), сколько бы он не показывал тому наличие агрессивности к отцу, в его фантазиях и симптомах, тот оставался глух. Он не принимал свою субъективную роль в этом. Тогда Фрейд использует именно перенос.

Основная гипотеза Фрейда заключается в том, что человек с крысами развил в раннем детстве ненависть к своему отцу, который якобы явился помехой его сексуальным желаниям. Фрейд ищет инфантильное желание: желание смерти отца.  Человек с крысами вовсе не убежден в этом. Он обожал своего отца, которого любил больше всего на свете.  Таким образом, эта ненависть, не появляясь в его воспоминаниях, не вызывала у больного «достаточной веры». Эта враждебная тенденция развертывается в отношениях человека с крысами к Фрейду, и она приведет к убеждению пациента, который, оскорбляя Фрейда и его семью, уже не сможет усомниться в его ненависти к отцу.

Итак, в случае Лансера (имя человека с крысами), Фрейду именно через событие в переносе получается предоставить доказательство ненависти субъекта к его отцу. Однажды, на лестнице, ведущей в кабинет Фрейда, человек с крысами сталкивается с молодой девушкой; он воображает, что это дочь Фрейда и, что тот хочет заставить его жениться на ней. Следует сон, в котором у молодой девушки вместо глаз два грязных пятна из нечистот: значит, речь идет о женитьбе на молодой девушке не за ее красивые глаза, а за ее деньги. Когда Фрейд дает ему эту интерпретацию, пациент приходит в ярость: в приступе сильного отчаяния он оскорбляет Фрейда. Охваченный ужасной тревогой, он защищает голову от ударов, которые, как ему кажется, должен получить от Фрейда. Человек с крысами осознает в данности переноса то, что он отрицает или от чего отказывается в воспоминании. Именно тогда он разгадал ритуал, о котором никогда не говорил. Ритуал, суть которого сводилась к тому, чтобы предстать хорошим учеником перед взглядом отца, но в этот же момент и оскорбить его.

Впрочем, здесь есть опасность. Первая в том, чтобы в случае обсессивного самому стать одержимым поиском агрессивности. А вторая, что хоть перенос и ставит на карту объект а (в случае крысы, из сновидения переноса – взгляд), он не обязательно позволяет доступ к нему. Есть опасность остаться на уровне преобладающего анального объекта, объекта требования, объекта дара и передачи, так и не подойдя к вопросу объекта причины желания – взгляда. А это значит так и не поставить вопрос о желании обсессивного. Лакан уверен, что человек с крысами так и не успел приблизится к своему объекту, встретиться с тревогой, от которой он защищался торможением.


IV


Еще один эпизод, где момент в переносе служит ключом к последующему лечению, мы находим в случае описанном Эллой Шарп, разобранный в шестом семинаре Лакана.

Аналитик отмечает стремление пациента к господству мысли, к доминированию за счет нее над всем переживаемым опытом. Обсессивный поддерживает надежду на то, что означающее могло бы поглотить все реальное, без остатка и без невозможного. Следствием этого является попытка стереть, отрицать, уничтожить все, что сопротивляется мысли.

Речь идет о пятидесятилетнем мужчине Роберте, женатом, одаренном юристе, но страдающем серьезным торможением (которое автор описывает как фобию): он должен ограничить свой успех в своей работе до такой степени, что больше не может выступать, «опасаясь, что он добьется слишком большого успеха». Он часто подолгу молчит, рассказывает совершенно рациональные истории.

В возрасте трех лет он потерял отца. Анализанд об этом почти не упоминает: «Он умер… он мертв». По мнению аналитика, пациент ведет себя так, как если бы аналитик был мертв, как отец, что в этом смысле отцовский перенос невозможен. Лакан подчеркивает зеркальный характер этого переноса под тенью умершего отца. Это дуальный воображаемый перенос, связывающий «мертвого» анализанда и «мертвого» аналитика. Обращаться с аналитиком как с мертвым — значит отрицать нечто, что существует, что в тайне активно и что касается отца.

Внезапно, происходит следующий эпизод: пациент объявляет о себе из приемной легким кашлем. Это событие под переносом, знаменующее провал его воли к контролю, что аналитик отмечает как весьма необычное и, следовательно, поразительное. Он видит в этом знак.

Путем цепочки ассоциаций, сам пациент приходит к следующей идеи: кашель, это единственная вещь, которую можно сделать, если ты собираешься войти в комнату, где находятся двое влюбленных. Тогда он вспоминает, что в пятнадцать лет, он вот так кашлял перед тем, как войти в гостиную, чтобы не застать врасплох своего брата и его девушку.

Разумеется, он тут же поправляется, что в отношении аналитика он ничего подобного не думает. Невозможно, чтобы здесь были любовники или что-то неловкое, чтобы застать врасплох. И в любом случае, «это не те вещи, о которых я позволил бы себе думать о вас»… Любой читатель Фрейда переводит: «Вот что я думаю!»

Кашель является проявлением влечения, неудержимого и неконтролируемого. Это переполняющее тело возбуждение связано с фантазией, чем-то воображаемым, из чего он хотел убрать сексуальное содержание и заряд в переносе. Переносное и сексуальное содержание отрицается, приостанавливается. Дальнейшее показывает, что за кашлем появляется всплеск реального, которое анализанд связывает с детским воспоминанием, а затем следует и сон, царская дорога к бессознательному. Этот эпизод в переносе позволяет определить позицию пациента и его фантазм.


V


Все выше сказанное заставляет увидеть, что чем больше обсессивный говорит в кабинете, чем больше он пытается символизировать все наслаждение, чем длиннее сеанс, тем меньше анализ достигает своей цели. Такой анализ становится местом прибавочного наслаждения, так как стимулирует работу смысла, и тем большее нередуцируемое наслаждение порождается в самой этой работе.

Уже Фрейд отметил, что обсессивный эротизирует свое мышление. Мышление такого субъекта подобно паразиту, от которого он страдает, мысль воздействует на тело. Мысли приходят конденсировать наслаждение смыслом.

Так как в начале лечения обсессивный очень нечувствителен к интерпретации, и поэтому аналитический акт – остановка сессии, пунктуация в определенный момент – более эффективен. Это точка остановки в речи анализанда, которая прерывает поток ассоциаций и мыслей. Для анализанда это означает, что невозможно сказать все, сталкивает его с его собственной нехваткой и с нехваткой в Другом.

Лакан предлагает интерпретацию, которая не добавляет смысл, интерпретацию, направленную на созвучие слов, экивок. Здесь наоборот происходит редукция смысла, где субъект может услышать ту ненависть, которая звучит в его вежливых и благих речах, или распознать желание смерти, которое преобладает в его поступках по отношению к другому и т.д.

И тогда, сквозь пафос трагедии собственных мыслей, могут проступить черты комедии. Как сказал Лакан в десятом семинаре, применительно к случаю Люси Тауэр, случаю лечения обсессивного субъекта: «теперь с ним можно спокойно выйти на уровень, которого ему до тех пор не удавалось достичь […] комедии Эдипа. Теперь можно спокойно потешаться над происходящим – это, мол, все проделки папаши».
Статьи
Made on
Tilda