Статьи

Ах этот голос...

Фрейд говорил, что каждый симптом представляет собой «замещающее удовлетворение». То есть, как бы он ни выглядел (какое бы страдание не приносил), какую-то разрядку влечения он осуществляет, что делает его весьма ценным и необходимым для субъекта, так как иных способов (а эти сложились в рамках его истории) у него нет. Лакан назовет это «замещающее удовлетворение» - наслаждением, где есть что-то и от удовлетворения влечения, и от переживаемого страдания.

С другой стороны, симптом настоятелен в своем повторении как защита, защита от того, что заявляет о себе по ту сторону. Тогда, симптом позволяет защититься от этого невозможного и невыразимого наслаждения (наследие живого тела), выступает как оборонительный процесс перед лицом непримиримой сексуальности.

Теперь к случаю. Он начинается… с конца: последний сеанс, кушетка, а точнее, больничная койка вместо нее, пациент, что держится до самого конца, чтобы продлить анализ и сказанная им фраза – «болезнь разбудила меня слишком поздно, без нее я жил бы как сомнамбула». Что бы это могло значить?

Этот мужчина приходит в анализ, на первую сессию в состоянии подлинного транса. Совсем недавно этот человек был на вечеринке у друзей и имитировал агонию своего отца, который умер от рака (!), а затем он очнулся на кровати рядом с женой друга, разбуженный сильным приступом тревоги. Поехав на машине, он, заснув, чуть себя не убил (ошибочное действие?). От анализа он хотел, чтобы тот помог ему с многочисленными затруднениями и запретами, а также с трудностями со сном.

Какое-то время спустя, в анализе происходит поворотное событие. Начинается все с ляпсуса, с заявившего о себе в такой форме желания, что нарушило привычный ход повествования этого человека.

Напомним, что Фрейд посвятил несколько своих ранних текстов теме образований бессознательного: ляпсус (очитки, оговорки и т.д.), сновидение, ошибочное действие (act manqué), острота и, отчасти, симптом. Во всех, одно намерение пересекается другим, что с одной стороны приводит к ошибке, провалу, но с другой стороны, позволяет чему-то сказаться, что было доселе субъекту неизвестным. Это измерение желания есть и у симптома, точнее, оно может быть открыто в анализе, а пока, симптом представляется повторением одного и того же.

Итак, «потребовалось, чтобы перенос установился в анализе и показал, что этот чуткий к неожиданным ситуациям человек плохо переносил, что лежал в тишине. Ляпсус, однако, спешил появиться в анализе, чтобы показать способ собственного наслаждения в симптоме. Как-то, рассказывая о книгах, он процитировал название одной из них: «Ночная роль» (Rôle de nuit), - сказал он, - вместо «Ночного полета» (Vol de nuit). Какую роль вы играете ночью? - спросил аналитик. Именно тогда пациент согласился сообщить любопытный церемониал, занимающий большую часть его ночей: когда все спят, он слушает малейшие шумы ночи и, принимая гашиш, он умудряется преобразовывать эти звуки по своему усмотрению, причем так хорошо, что он считал, что слышит голос женщины, которая испытывает оргазм. Эта практика, о которой он сожалеет, как о своем недостатке, т.к. она удерживает его в изоляции, имеет для него значение навязчивости, которая своим бессмысленным повторением ставит его, по его собственным словам, на сторону смерти. Хотя это почти галлюцинаторный голос, как бы подключенный к всеобщему совокуплению, он ни в коей мере не является психотическим феноменом: то, что он слышит этот голос, который он сочиняет и слушает, доставляет ему мастурбаторное наслаждение. Принятие гашиша необходимо, что бы осуществлялся «нарциссический обман», производимый наркотиком, который давал телу навязчивую идею, вызванную жадностью до женской наготы. Этой навязчивостью субъект должен был защищаться от травмы: в двенадцать лет, когда он был болен, его мать взяла его в свою кровать, и именно тогда он был удивлен своей первой ночной поллюцией. Несмотря на это, стыдясь и ужасаясь этому первому невыносимому наслаждению, он с тех пор отказывался от каких-либо свидетельств нежности матери и испытывал отвращение к тому, что он считал в ней «сочившейся эмоциональностью». Он построил свою жизнь как стену, чтобы больше не оказаться во власти такого сексуального срыва. Если с одной стороны, он считал, что уберегается от тревоги перед сексуальным, то с другой, сексуальное возвращалось в виде контрабандного наслаждения, причем защита перед наслаждением всегда заканчивалась проникновением элементов, с которыми она должна была бороться».

Ошибка, ляпсус, приводит в итоге к смягчению бессонницы и навязчивого ритуала (он отказывается от гашиша). Однако, тут открылось иное измерение, то, что симптом скрывал, от чего уберегал этого человека. Оказалось, что за этим голосом существовала невыносима тишина (вспомним про то, что «сказалось» в переносе – ему было крайне неуютно лежать в тишине, оставаться с ней наедине). Можно сказать, что открылась суть принуждения (в симптоме) услышать женский голос – так он спасался от тишины не существования Другого. Это была сторона наслаждения, что была отмечена в его столкновении с сексуальностью, от которой и защищал симптом, а фантазия служила своего рода трансформатором – от невыносимого наслаждения в сексуальность (хоть и постыдное, но удовольствие).

Однако, то, что ускорило анализ было серьезной болезнью пациента. У него обнаружили рак – слишком поздно, когда уже ничего нельзя было сделать. Здесь аналитик ставит вопрос – не была ли смерть ошибочным действием, имевшим статус симптома? На первом сеансе пациент вспомнил слова отца (каменщика) – «Знаешь, когда ты пропускаешь свою жизнь через сито, не остается ничего значительного». Отец умер от рака простаты, как и пациент. То, чего он боялся больше всего, его и настигло. Но это не отвечает на вопрос… Фрейд говорит о языке симптома в обсессии – «средство, с помощью которого обсессивный выражает свои самые сокровенные мысли». Симптом питался двойной ошибкой – верой, что он может справится и с вопросом смерти, и вопросом пола (кастрации). По несчастью, болезнь поразила его половой орган. Была врачебная ошибка, да, но до какой степени сам субъект был бессознательным соучастником этого зла?

Моменту объявления столь прискорбной судьбы сопутствовал аффект, эйфория, она и позволила осознать полноту того, от чего он не переставал защищаться, причина ночных «бесчинств» была установлена – он считал, что на самом деле инкорпорировал смерть в свое тело. Голос был лишь изнанкой тишины.

«Можно ли было избежать такого конца? Например, предугадать болезнь, которую предвещала речь этого анализанта с первого же сеанса? Лучше осведомленные о Реальном симптома и влечении смерти, которому этот человек приносит жертву, мы бы показали себя еще более упрямыми в обнаружении болезни, несмотря на ошибки медицины? Не было ли высшей хитростью этого анализанта в конечном счете сбить нас с толку, запутав следы? В то время как он признался, что наслаждается голосом сирен, звучащим в пустоте сексуальной связи, который его преследует, он говорил с нами так хорошо, что он умирает, что мы не хотели в это верить. Если для Лакана обсессивный всегда предвосхищает слишком поздно, то аналитику приходится предвидеть как можно точнее такой поворот. Еще нужно, чтобы аналитик слушал с самым живым голосом. Таков был этот трагически прерванный анализ, восстановленный здесь через сито нашей памяти и работе которого мы хотели бы воздать должное».
Клинические случаи
Made on
Tilda